«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

За последний год блокировки стали чувствоваться гораздо острее. Появилось ощущение изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы заблокируют дальше и как это скажется на жизни. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не играет такой роли, как для молодого поколения, — и, вводя ограничения, они сами подрывают свой авторитет в глазах подростков.

Блокировки напрямую влияют на повседневную жизнь. Когда приходят уведомления об угрозе с воздуха, на улице перестает работать мобильный интернет — ни с кем не связаться. Я пользуюсь сторонним мессенджером, который пока работает на улице, но владельцы смартфонов помечают такие приложения как небезопасные, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться именно потому, что он дает возможность оставаться на связи.

Приходится постоянно переключать VPN: включить, чтобы зайти в одну соцсеть, выключить, чтобы открыть другую, снова включить для видеоплатформы. Это бесконечное переключение утомляет. При этом блокируют и сами VPN‑сервисы, приходится постоянно искать новые варианты.

Очень заметно влияет блокировка видеохостинга. Я на нем выросла, это был основной источник информации и развлечений. Когда платформу начали замедлять, казалось, будто отнимают часть жизни. Тем не менее я до сих пор получаю оттуда информацию, а также из мессенджеров.

С музыкой ситуация похожая. Исчезают не только целые приложения, но и отдельные треки: из‑за ограничений многое просто пропадает, приходится искать аналоги в других сервисах. Раньше я слушала музыку в одном российском приложении, теперь открываю зарубежные платформы или ищу способы оплачивать иностранные подписки.

Иногда блокировки мешают учебе — особенно когда работают только «белые списки». Однажды у меня даже не открывался сайт с тренировочными заданиями к ЕГЭ.

Сильно задело, когда заблокировали игровую платформу, где я общалась с друзьями. Для меня это было важным элементом социализации. После блокировки нам пришлось переносить общение в другие мессенджеры, а сама игра плохо работает даже через VPN.

При этом нельзя сказать, что у меня совсем нет доступа к информации — в целом получить нужное пока удается. Не чувствую, что медиапространство стало полностью закрытым. Наоборот, сейчас в заблокированных соцсетях и на некоторых платформах вижу даже больше контента из других стран, чем пару лет назад. Тогда российский сегмент был более замкнут на себе, а сейчас чаще попадаются видео, например, из Франции или Нидерландов. Возможно, люди стали целенаправленно искать зарубежный контент. Сначала было непонимание между пользователями из разных стран, теперь больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.

Для моего поколения умение обходить блокировки уже стало базовым навыком. Все пользуются сторонними сервисами и стараются не переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем держать связь, если вдруг заблокируют вообще все, — доходило до идей общаться через сервисы, совсем не предназначенные для переписки. Старшему поколению, кажется, проще смириться и перейти в доступные отечественные аналоги, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать — да, но переходить к действиям — другой уровень, появляется страх за собственную безопасность. Пока это просто разговоры, опасности почти не ощущается.

В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер «Макс», но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Мне уже приходилось один раз устанавливать это приложение, чтобы получить результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам и сразу после этого удалила программу. Если придется пользоваться ею снова, постараюсь минимизировать объем указанных данных. Само приложение кажется небезопасным из‑за разговоров о возможной слежке за пользователями.

Хотелось бы верить, что в будущем блокировки отменят, но, судя по текущим тенденциям, кажется, что ограничения будут только усиливаться. Говорят о новых запретах, о том, что могут полностью перекрыть доступ ко всем VPN‑сервисам. Есть ощущение, что искать обходные пути станет сложнее. В крайнем случае, буду общаться через отечественные соцсети, смс и пробовать другие решения. Это будет непривычно, но, думаю, я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за мировой повесткой и окружать себя разными медиа, люблю познавательный контент. Верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — есть направления журналистики, которые не связаны напрямую с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к стране. Возможно, если произойдет что‑то совсем тяжелое, вроде глобального конфликта, я задумаюсь о переезде, но сейчас таких планов нет. Ситуация непростая, но я чувствую, что смогу к ней адаптироваться. И для меня важно, что сейчас у меня есть возможность об этом сказать — обычно такой возможности нет.

Сейчас мессенджер стал центром всей жизни: там и новости, и общение с друзьями, и школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом ощущение полной изоляции от интернета нет — все давно научились обходить блокировки. Способы знают и школьники, и учителя, и родители. Это превратилось в рутину. Я даже думал развернуть свой собственный сервер, чтобы не зависеть от посторонних сервисов, но пока не дошли руки.

Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы просто послушать музыку на заблокированном сервисе, приходится сначала подключать один сервер, потом другой. Затем нужно зайти в банковское приложение — а оно не работает с VPN, приходиться отключать. В итоге постоянно дергаешься между настройками.

Учеба тоже страдает. Когда в городе почти ежедневно отключают интернет, перестает работать электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Задания и расписание мы обсуждаем в школьных чатах в мессенджере, но когда он работает через раз, это тоже превращается в проблему. В итоге можно легко получить плохую оценку только потому, что ты не видел задание.

Больше всего раздражает то, как официально объясняют блокировки. Говорят, что это ради борьбы с мошенниками и ради безопасности. Но потом в новостях сообщают, что мошенники успешно действуют и в «разрешенных» сервисах. Становится неясно, в чем реальный смысл ограничений. При этом местные чиновники иногда заявляют, что пользователи сами виноваты в ограничениях доступа, «слишком мало делают» для поддержания официальной повестки и потому не заслужили свободного интернета. Слышать такое неприятно.

С одной стороны, к происходящему постепенно привыкаешь, и многое перестает вызывать сильные эмоции. Но время от времени все равно очень раздражает необходимость включать VPN, прокси и прочие обходы, чтобы просто написать кому‑то или поиграть.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг в США, и сейчас связаться с ним стало гораздо труднее. В такие моменты чувствуешь не только бытовые неудобства, но и настоящую изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции протеста против блокировок, но сам участвовать не собирался. Кажется, люди в итоге испугались, и ничего масштабного не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в игровых чатах и голосовых сервисах, общаются, играют, редко интересуются политикой. В целом есть ощущение, что вся эта история «не про нас».

Громких планов на будущее у меня нет. Заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего даются география и информатика. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для определенных категорий абитуриентов можно просто не пройти по конкурсу. После учебы хочу работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — интересен бизнес, в том числе через личные связи.

Идея уехать за границу раньше казалась привлекательной — думал, например, о США. Сейчас максимум — соседняя страна, куда проще и дешевле переехать. Но все‑таки я бы предпочел остаться в России: здесь свой язык, привычная среда, знакомые люди. За границей сложнее адаптироваться. Вероятно, решился бы на отъезд только в случае персональных ограничений — если бы, например, меня признали «нежелательным» или чем‑то подобным образом отметили.

За последний год, по моим ощущениям, в стране стало хуже, и дальше будет жестче, пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу». Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до реальных действий не доходят. И я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые способы обхода, это радикально изменит мою жизнь. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, вероятно, и к этому люди со временем привыкнут.

Мессенджеры и другие онлайн‑сервисы перестали быть чем‑то дополнительным — это минимум, которым все пользуются ежедневно. Поэтому невероятно неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычные приложения, нужно что‑то включать и переключать, особенно вне дома.

Эмоционально все это вызывает прежде всего раздражение и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и о проблемах с интернетом, становится странно от осознания, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем включать его ради каждого приложения.

За последний год ситуация заметно ухудшилась, особенно когда в Москве начали отключать мобильный интернет. На улице не работают уже не отдельные программы, а вообще все: выходишь из дома — и интернета просто нет. На выполнение обычных задач теперь уходит гораздо больше времени. Не все подключается с первого раза, приходится переходить в другие соцсети, но не у всех моих знакомых есть аккаунты где‑то помимо основного мессенджера. Поэтому, когда я выхожу из дома, наше общение нередко просто обрывается.

Обходные инструменты — VPN, прокси и прочее — тоже не всегда работают стабильно. Бывает, есть буквально минута, чтобы что‑то сделать, начинаешь подключаться, а оно не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Включение VPN для меня стало автоматическим действием. Его можно быстро активировать, не заходя в приложение, и я уже не замечаю, как делаю это — просто нажимаю кнопку. Для мессенджера появились отдельные прокси и сервера, поэтому сейчас я действую по одной схеме: сначала проверяю, какой прокси работает, если не подключается — отключаю его и включаю VPN.

Такая автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играли в мобильную игру, которую отключили. Я специально прописала на телефоне DNS‑сервер: когда хочется поиграть, уже по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю приложение.

Учебе блокировки мешают особенно сильно. На крупном видеосервисе огромное количество обучающих роликов — по обществознанию, английскому и другим предметам. Я часто включаю лекции фоном. Но на планшете, которым пользуюсь для учебы, все долго грузится или не загружается вообще. Вместо того чтобы сосредоточиться на теме, приходится думать, как вообще добраться до нужной информации. На отечественных видеоплатформах нужных материалов часто просто нет.

В качестве развлечения я смотрю блоги о путешествиях и трансляции американского хоккея. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Сейчас находятся энтузиасты, которые перехватывают эти трансляции и переводят, и их можно смотреть, пусть и с замедлением.

Молодежь в целом лучше разбирается в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации конкретного человека. Людям старшего возраста иногда тяжело справиться даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси и VPN. Мои родители не очень хотят с этим разбираться: мама просто просит помочь, я ей все настраиваю. Среди моих ровесников почти все уже знают, как обойти блокировки: кто‑то занимается программированием и пишет что‑то сам, кто‑то узнает инструкции у друзей. Взрослые же не всегда готовы тратить силы ради доступа к информации и часто обращаются к детям.

Если завтра перестанет работать вообще все, это ужасно изменит мою жизнь. Даже сложно представить, как тогда общаться с людьми из других стран. В некоторых случаях можно было бы придумать обходные варианты, но для далеких стран все это кажется почти нереальным.

Сказать, станет ли дальше сложнее обходить блокировки, трудно. С одной стороны, могут заблокировать еще больше, и да, доступ станет сложнее. С другой — появятся новые способы обхода. Раньше мало кто задумывался о массовом использовании прокси, а теперь ими пользуются почти все. Главное, чтобы всегда находились люди, готовые придумывать новые решения.

Про мартовские протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не готовы. Нам еще учиться, кому‑то жить здесь всю жизнь. Все боятся, что одно участие в акции может закрыть множество дверей. Страшно, видя истории девушек моего возраста, которые после протестов вынуждены уезжать и начинать жизнь в другой стране с нуля. Плюс есть семья и забота о близких — об этом тоже нельзя забывать.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Хотелось бы пожить в другой стране, хотя пока трудно представить, как это будет. Желание есть с детства — я всегда любила языки и мне было интересно узнать, как живут люди в других условиях.

Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась ситуация. Люди не могут относиться к войне нейтрально или положительно, особенно когда на фронт уходят их братья или отцы.

На официальном уровне отключения интернета и блокировки часто объясняют «внешними причинами», но по тому, какие именно ресурсы недоступны, становится ясно: ограничения нужны прежде всего для контроля информации и обсуждений. Бывают моменты, когда сидишь и думаешь: «Мне 18, я взрослею, и совершенно не понимаю, как двигаться дальше. Неужели через несколько лет мы будем обмениваться письмами на бумаге?» Потом возвращаешь себя к мысли, что когда‑нибудь это должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки ощутимы на каждом шагу. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — старые перестают работать. Когда выходишь гулять и хочешь включить музыку, оказывается, что каких‑то треков в привычном приложении просто нет. Чтобы послушать, нужно включать VPN, открывать видеоплатформу, держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — путь до их музыки слишком сложный.

С общением пока удается справляться. С кем‑то из знакомых мы переписываемся в отечественной соцсети — раньше я почти ей не пользовалась, но пришлось привыкать. При этом сама платформа мне не очень нравится: каждый раз заходишь и видишь в ленте странный, иногда агрессивный контент.

Учеба тоже страдает. Когда на уроках литературы нужно открыть онлайн‑книгу, сайты просто не загружаются. Приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс и усложняет доступ к материалам.

Особенно тяжело стало с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто бесплатно занимались с учениками в мессенджерах, но в какой‑то момент все развалилось: занятия отменялись, никто не понимал, через какую платформу связываться. Постоянно появлялись новые приложения, в том числе малоизвестные иностранные, и было неясно, что скачивать. В результате у нас появилось сразу несколько чатов — в разных мессенджерах, — и каждый раз приходится искать, где именно сейчас что‑то работает, чтобы просто узнать домашнее задание или будет ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила внушительный список профессиональной литературы. Большую часть книг я не смогла найти: зарубежные теоретики XX века отсутствуют и в отечественных электронных библиотеках, и в популярных сервисах. Их можно отыскать на маркетплейсах или в объявлениях, но по сильно завышенной цене. Недавно узнала, что некоторые современные зарубежные авторы могут исчезнуть из продажи, и стало непонятно, успею ли я их купить и прочитать.

В основном я смотрю комедийные и публицистические каналы на крупной видеоплатформе. У российских стендап‑комиков и блогеров сейчас словно два пути: либо столкнуться с уголовными рисками, либо уйти на отечественный видеохостинг. Тех, кто уходит туда, я принципиально не смотрю — так что для меня они просто исчезают из информационного поля.

У моих ровесников нет сложностей с обходом блокировок, кажется, что ребята помладше разбираются еще лучше. Когда пару лет назад ограничили доступ к крупной соцсети для коротких видео, нужно было устанавливать специальные модификации приложения — школьники младших классов делали это спокойно. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, как пользоваться, буквально показываем каждый шаг.

У меня сначала был популярный бесплатный VPN, но он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе, потому что не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось идти в метро и ловить там Wi‑Fi. После этого я решилась на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала иностранный номер знакомой, придумывала адрес, скачивала другие VPN — они тоже сначала работали, а потом отключались. Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями; пока она держится, но серверы все равно приходится регулярно менять.

Самое неприятное — ощущение, что для самых базовых действий нужно постоянно быть в напряжении. Еще пару лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Сейчас тревожит мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю благодаря ему, уже составляет большую часть моей жизни — и речь не только о подростках, но и о взрослых. Это возможность общаться, видеть, как живут другие люди, что они думают, понимать, что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и все.

Если это все‑таки произойдет, скорее всего, все окончательно перейдут в отечественные соцсети и мессенджеры. Очень не хочется, чтобы единственной опцией стали государственные приложения — это кажется последней стадией.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница советовала нам никуда не ходить. Есть ощущение, что такие инициативы могут использоваться как способ отследить, кто выйдет на улицу. В моем окружении большинство — несовершеннолетние, и этого уже достаточно, чтобы никто не был готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется выразить протест. При этом каждый день слышу вокруг недовольство — просто кажется, что люди настолько привыкли к происходящему, что не верят в возможность изменений.

Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто звучат фразы вроде «опять эти либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или результат усталости, которая превращается в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: базовые права должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко — вижу, что люди уже не изменят мнение, а приводимые аргументы кажутся мне слабым оправданием. Грустно наблюдать, как навязанные установки вытесняют желание разобраться, как все устроено на самом деле.

Думать о будущем тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, с одними людьми, и теперь постоянно думаю, рисковать ли и уезжать. Обратиться за советом к взрослым не очень помогает: они жили в другое время и сами не знают, что советовать сейчас.

Об учебе за границей думаю каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, списки «иностранных агентов», отмены концертов. Кажется, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то постоянно скрывают. Одновременно сложно представить себя одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это просто романтизированная картинка, и в реальности все будет тяжелее.

Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто из знакомых не хочет войны. Сейчас, после разных разговоров, такое впечатление исчезло. И это чувство все сильнее перевешивает те вещи, которые я люблю в этой стране.

Постоянная необходимость пользоваться VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — это давно стало чем‑то привычным. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его приходится постоянно включать и выключать: зарубежные сайты без него не открываются, а российские, наоборот, с ним могут быть недоступны.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок не было, но забавные ситуации — да. Недавно я списывал информатику, отправил задание в нейросеть, она дала ответ, а когда должна была сгенерировать код, VPN отключился, и сервис перестал работать. В итоге я просто перешел на другую нейросеть, которая открывается без VPN. Иногда не удавалось связаться с репетитором — бывало, я и сам этим пользовался, делая вид, что мессенджер «не работает», чтобы пропустить занятие.

Кроме нейросетей и мессенджеров мне нужен видеохостинг — и для учебы, и для фильмов и сериалов. Недавно я начал пересматривать кинокомиксы в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на отечественных видеосервисах или просто через поиск в браузере. Пользуюсь и заблокированными соцсетями. Читать люблю меньше, но если и читаю, то либо бумажные книги, либо электронные в российских сервисах.

Из способов обхода использую только VPN. Некоторые друзья ставят себе специальные приложения, позволяющие заходить в мессенджер без VPN, но я пока не пробовал.

Кажется, что именно молодежь больше всего задействована в обходе блокировок. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на видеоплатформах. Пользоваться VPN уже умеют почти все: без него трудно что‑то открыть и сделать, разве что поиграть в игры.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно писали, что могут ослабить блокировку одного из мессенджеров из‑за недовольства людей. Мне вообще кажется, что этот сервис не настолько угрожает государственным ценностям, как иногда пытаются представить.

О митингах против блокировок я не слышал, да и мои друзья, по‑моему, тоже. Думаю, я бы все равно не пошел: во‑первых, меня, скорее всего, не отпустили бы родители, во‑вторых, мне это не особенно интересно. Да и кажется, что мой голос там ничего не решит. Странно выходить именно из‑за мессенджера, когда есть проблемы и посерьезнее, хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

В целом политика меня почти не интересует. Знаю, что многие считают это неправильным, но мне всегда было все равно. На видео с политическими спорами, скандалами и оскорблениями смотреть не хочется. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не допустить крайностей, но я сам не чувствую тяги к этому. Сейчас готовлюсь к экзамену по обществознанию, и политика — самая слабая тема.

В будущем хочу заниматься бизнесом — так решил еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас в России легко заниматься бизнесом, не знаю, наверное, многое зависит от выбранной ниши.

Блокировки по‑разному влияют на предпринимателей. Где‑то, возможно, даже позитивно: уход крупных международных компаний освободил рынок для местных брендов. Но получится ли у них занять эту нишу, зависит от конкретных людей.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, тяжело. Когда каждый день живешь с мыслью, что твой онлайн‑бизнес в любой момент может исчезнуть из‑за очередной блокировки, это очень нервирует.

О переезде за границу я всерьез не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за рубежом, иногда казалось, что там в чем‑то отстают — у нас можно заказать почти все в любое время суток, а у них нет. По моим ощущениям, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Плюс здесь я родился и вырос, здесь родственники и друзья, все понятно. К тому же, на мой взгляд, город просто очень красивый. Поэтому уезжать куда‑то еще мне не хочется.

Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов. Старший брат вовлек меня в эту повестку, я стала следить за событиями и разбираться. Потом началась война, и в какой‑то момент количество ужасных, абсурдных и тяжелых новостей стало таким, что я поняла: если продолжу читать все подряд, просто разрушу себя изнутри. Вскоре мне диагностировали тяжелую депрессию.

Примерно два года назад я перестала тратить эмоции на действия государства — перегорела и ушла в своего рода внутреннее «затворничество» в политическом смысле.

Нынешние блокировки вызывают скорее нервный смех: они были ожидаемы, но все равно выглядят абсурдно. Смотрю на происходящее с разочарованием и отчасти даже с презрением. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют: мессенджеры, видеохостинги, игровые платформы. Аналогов, которые работали бы так же хорошо, просто нет. В какой‑то момент даже популярный сайт с шахматами оказался недоступен — и это очень показательно.

Последние годы мессенджером в моем окружении пользовались все — даже родители и бабушка. Брат живет в Европе, раньше мы легко созванивались по мессенджеру и через международные сервисы. Сейчас приходится искать обходные пути: ставить прокси, модифицированные приложения, прописывать DNS‑серверы. Понимаю, что такие решения тоже собирают данные, но они все равно кажутся безопаснее, чем государственные площадки.

Раньше я вообще не знала, что такое прокси или DNS, а теперь уже выработалась привычка все это постоянно включать и выключать. Это почти не требует размышлений — пальцы делают движения автоматически. На ноутбуке у меня установлена отдельная программа, которая перенаправляет трафик для видеохостинга и чатов в обход российских серверов.

Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Чат класса раньше был в мессенджере, теперь в отечественной соцсети. С репетиторами мы созванивались в игровом голосовом сервисе — после ограничений пришлось искать альтернативу. Видеоконференции через некоторые отечественные платформы дико лагают, заниматься там почти невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — пришлось осваивать другие инструменты, которые по функционалу уступают.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента смотрю меньше. Могу с утра полистать короткие видео, чтобы проснуться, для этого нужно отдельное обходное приложение. Вечером иногда включаю ролики на видеохостинге — использую специальные программы, чтобы они открывались. Даже для того чтобы поиграть в мобильную игру, мне нужен VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки — уже такая же базовая грамотность, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже начинают разбираться, но многим взрослым откровенно лень: им легче смириться с некачественными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что власти остановятся на том, что уже сделали. Западных сервисов, которые можно заблокировать, все еще много. Иногда кажется, что цель — причинить гражданам как можно больше дискомфорта. Не уверена, что это действительно так, но выглядит именно так — словно кто‑то вошел во вкус.

Я слышала о молодежном анонимном движении, которое призывало протестовать против блокировок, но к нему лично отношусь с недоверием. Сначала говорили, что акции согласованы, потом выяснилось, что это не так. На их фоне, правда, активизировались другие инициативные группы, которые действительно пытались согласовать митинги, и это уже кажется важным шагом.

Мы с друзьями планировали пойти на протест, но в итоге все запуталось: то согласование, то переносы дат, в какой‑то момент стало ясно, что официального разрешения нет. Я вообще сомневаюсь, что у нас сейчас можно что‑то полноценно согласовать. Но хотя бы есть попытки — и это уже много. Если бы акция прошла в нормальном формате, мы всерьез думали пойти.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой молодой человек и большинство друзей тоже. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг ничего не изменит, хочется показать, что гражданская позиция существует.

Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей — по сути, все, кроме властей. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я просто не смогу устроить здесь жизнь. Не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к стране. Одна я ничего изменить не могу, а риски для тех, кто выходит на улицу, огромные. Наши митинги совсем не похожи на европейские.

План у меня такой: поступить в магистратуру в Европе, пожить там какое‑то время, а если в России ничего не изменится, возможно, остаться насовсем. Чтобы я захотела вернуться, должна измениться политическая система. Сейчас мы становимся все ближе к жесткому авторитаризму, даже если пока официально это так не называют.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее. Не бояться обнять подругу на улице, чтобы никто не решил, что мы якобы «что‑то пропагандируем». Все это ужасно бьет по ментальному здоровью, которое у меня и так неидеально.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Я в моральном отчаянии и не чувствую себя в безопасности. Хотелось бы уехать, но сейчас нет такой возможности. Иногда кажется, что проще выйти с плакатом и попасть под уголовное дело — будто это будет понятнее, чем жить в постоянном ожидании. Стараюсь отгонять эти мысли и надеюсь, что люди начнут искать достоверную информацию и что‑то изменится.

Многие подростки в России признаются, что пережили за эти годы войну, репрессии, блокировки, всплеск ксенофобии и ненависти — и им страшно за будущее. Кто‑то пишет, что уже жертвовал деньги независимым медиа с иностранных карт, кто‑то не имеет возможности помочь финансово, но продолжает читать и делиться материалами, кто‑то только мечтает о переезде и учебе за границей. Общая мысль у всех одна: доступ к независимой информации они воспринимают как последнее «окно» в мир за пределами страны.