После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти стали сталкиваться с критикой даже со стороны людей, которые много лет предпочитали вообще не высказываться о политике. Многие впервые с начала крупномасштабной войны с Украиной задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая, старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, считает, что нынешняя конфигурация власти подошла к порогу внутреннего раскола: курс на жесткий контроль интернета, за который отвечает ФСБ, вызывает недовольство технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов говорить о нарастающих системных проблемах у российского режима накопилось много. Общество давно смирилось с тем, что число запретов неуклонно растет, но в последние недели новые ограничения вводятся столь стремительно, что люди не успевают к ним адаптироваться. И главное — они все заметнее вмешиваются в повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия в России сложилась модель «эффективной цифровизации»: многие услуги и товары можно получить быстро и относительно качественно, даже если система местами напоминает «цифровой ГУЛАГ». Военные ограничения поначалу почти не трогали этот уклад: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) так и не стали массовыми площадками, Instagram продолжили использовать через VPN, а аудитория мессенджеров частично перелилась из WhatsApp в Telegram.
Но за считаные недели привычная цифровая среда начала разрушаться. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram и попытка загнать всех пользователей в госмессенджер MAX, теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение заговорило о «цифровом детоксе» и преимуществах «живого общения», однако эта риторика явно не находит понимания у глубоко оцифрованного общества.
Даже внутри самой власти немногие понимают, как именно эти меры могут сказаться на политике. Курс на закручивание «цифровых гаек» формируется в специфических условиях: инициатором выступает ФСБ, у этой кампании нет продуманного политического сопровождения, а многие исполнители сами критично относятся к запретам. Над всем этим стоит Владимир Путин, который слабо разбирается в нюансах цифровой сферы, но дает общее одобрение, не вникая в детали.
В результате форсированные интернет‑ограничения сталкиваются с осторожным саботажем на более низких уровнях госуправления, вызывают открытое недовольство даже среди лоялистов и раздражают бизнес, местами доводя его до паники. Общую нервозность усиливают регулярные массовые сбои, когда элементарные действия — вроде оплаты картой — внезапно становятся невозможными.
Кто именно несет ответственность за эти срывы, еще предстоит выяснять, но для большинства россиян картина выглядит одинаково мрачно: интернет плохо работает, видео не отправляются, связаться с кем‑то затруднительно, VPN постоянно «отваливается», картой не расплатиться, наличные не снять. Сбои со временем исправляют, но страх перед повторением остается.
Общественное раздражение нарастает всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Речь вовсе не о том, сможет ли власть «обеспечить нужный результат» — здесь сомнений нет. Гораздо острее стоит вопрос, удастся ли провести кампанию и само голосование без сбоев в ситуации, когда власть перестает контролировать общественный нарратив, а ключевые рычаги для проведения непопулярных решений сосредоточены у силовых структур.
Telegram против MAX: дилемма для политического управления
Кураторы внутренней политики экономически и политически заинтересованы в продвижении мессенджера MAX. Но на практике они привыкли к автономному Telegram — к его сложившимся за годы сетям, негласным правилам игры и устоявшейся архитектуре каналов. Основной объем электоральной и информационно‑политической коммуникации сегодня проходит именно там.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и информационная активность внутри него, часто переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политтехнологов использование госмессенджера означает не просто привычную координацию работы с силовыми ведомствами, а резкий рост собственной уязвимости перед ними. Фактически речь идет о добровольном отказе от части неформальной автономии.
Безопасность, которая подрывает безопасность
То, что силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, уже давно не новость. Формально за выборы отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. Но внутри этого блока, при всей неприязни к иностранным интернет‑сервисам, растет раздражение тем, как именно спецслужбы с ними борются.
Кураторов внутренней политики напрягает непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять развитием событий. Решения, которые напрямую формируют отношение населения к власти, все чаще принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают туманность военных планов в Украине и непоследовательные дипломатические маневры.
Как планировать кампанию, если любой новый цифровой сбой способен за один день развернуть общественные настроения? Как готовиться к выборам, не понимая, будут ли они проходить в условиях «мира» или активной фазы военных действий? В такой атмосфере фокус неизбежно смещается в сторону административного принуждения, где идеология и нарративы теряют значение. Влияние тех, кто отвечает за внутреннюю политику, закономерно сокращается.
Война дала силовикам возможность проталкивать удобные для них решения под самым широким предлогом «безопасности». Но чем дальше, тем очевиднее: защита абстрактной «безопасности государства» идет в ущерб более конкретной и частной безопасности. Страдают жители приграничных территорий, бизнес, бюрократия — все те, чья ежедневная жизнь зависит от связи и устойчивой цифровой инфраструктуры.
Во имя тотального цифрового контроля жертвуют теми, кто рискует не получить вовремя сигнал об обстреле, военными, испытывающими проблемы со связью, малым бизнесом, который не выживает без онлайн‑рекламы и продаж. Даже проведение формально несвободных, но убедительных для системы выборов — задача, казалось бы, напрямую связанная с выживанием режима, — отодвигается на второй план по сравнению с целью установить полный контроль над интернетом.
Так возникает парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти ощущают себя менее защищенными именно из‑за того, что государство расширяет систему контроля, готовясь к абстрактным будущим угрозам. После нескольких лет войны в политической конструкции практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента все больше напоминает попустительство.
Публичные высказывания Владимира Путина не оставляют сомнений, что он дал силовикам «зеленый свет» на новые цифровые запреты. Но те же реплики демонстрируют, насколько президент далек от понимания технических и политических нюансов и насколько мало он стремится в них погружаться.
Силовики против технократов
При всем доминировании силовых структур, институционально российская политическая система во многом сохраняет довоенный облик. Внутри нее по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, задающие контуры экономической политики; крупные корпорации, во многом определяющие наполнение бюджета; внутриполитический блок, усилившийся после того, как под его контроль фактически перешло направление, которым ранее занимался Дмитрий Козак. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и зачастую вопреки их интересам.
Возникает вопрос: кто в конечном счете подчинит себе систему. Сопротивление элиты подталкивает ФСБ к ужесточению линии. Сам факт недовольства побуждает силовиков удваивать усилия по перестройке государства под собственные представления. Ответом на публичные возражения даже лояльных фигур становятся новые репрессивные меры.
Дальнейшая развилка очевидна: усиление давления может вызвать еще более жесткое сопротивление внутри элит. Останутся ли силовики в состоянии его подавить? Неопределенность усиливает убеждение: перед страной стоит пожилой лидер, который не знает, как выйти из войны и как добиться победы; все хуже понимает, что происходит внутри государства, и не желает вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгое время преимущество Путина заключалось в образе сильного лидера. В момент, когда эта сила начинает ставиться под сомнение, он перестает быть незаменим даже для силового блока. Это означает, что борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России переходит в активную фазу.
