Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкие опоры для будущего перехода

С завершением войны экономические проблемы не исчезнут. Они останутся в центре повестки любой власти, которая всерьез попытается изменить курс развития страны.

Прежде чем разбирать накопившиеся трудности, важно определить точку отсчета. Экономическое наследие войны можно описывать через макростатистику, отраслевые данные или институциональные индексы. Здесь фокус смещается на то, как все это отразится на повседневной жизни людей и какие последствия будет иметь для политического перехода. В конечном счете именно это станет решающим фактором.

Даже незадолго до начала боевых действий российскую экономику нельзя было описать только как сырьевую. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химическая промышленность и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально сформировавшийся диверсифицированный сектор, дававший не только доходы, но и технологии, а также устойчивое присутствие на мировых рынках.

Война нанесла по этому сегменту наиболее болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт снизился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пиковых довоенных значений. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные отрасли: вывоз машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021‑го. Рынки развитых стран для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие сектора утратили основных покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности перерабатывающих отраслей. Парадокс в том, что именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под максимальным давлением, тогда как экспорт нефти и газа, переориентировавшись на другие рынки, удержался значительно лучше. Зависимость от сырьевого сектора, которую многие годы пытались снизить, стала еще более выраженной — и это происходит на фоне потери рынков сбыта для несырьевых товаров.

Сужение внешних возможностей наложилось на старые структурные деформации. Ещё до 2022 года Россия входила в число стран с самой высокой концентрацией богатства и масштабным имущественным неравенством. Длительная политика жестких бюджетных ограничений при всей своей макрологике привела к хроническому недофинансированию большинства регионов: изношены жилой фонд, дороги, коммунальная и социальная инфраструктура.

Параллельно шла централизация бюджетов: налоговые полномочия и финансовая самостоятельность регионов постепенно сокращались, они превращались в получателей зависящих от центра трансфертов. Это проблема не только политическая, но и экономическая: местная власть без ресурсов и реальных полномочий не способна обеспечивать нормальные условия для бизнеса и выстраивать стимулы для развития территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Суды перестали эффективно защищать договоры и собственность от вмешательства государства, антимонопольное регулирование стало избирательным. Это не просто политический, а в первую очередь экономический изъян: там, где правила могут быть изменены по усмотрению силовых органов, долгосрочные инвестиции не возникают. Возникают короткие горизонты, уход в офшоры и серую зону.

К уже накопленному наследию война добавила новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны, его вытесняют рост госрасходов, усиление административного контроля и повышение фискальной нагрузки; с другой — размываются сами механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес сначала получил дополнительные ниши — после ухода зарубежных компаний и на волне спроса на обходные схемы поставок. Но к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокие процентные ставки по кредитам и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти возможности. Резкое снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года фактически стало сигналом: для многих небольших предприятий пространство для нормальной предпринимательской деятельности стремительно сужается.

К этому добавляются макродисбалансы, накопленные за годы военного стимулирования экономики. Мощный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил видимый рост показателей, но этот рост не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. В результате закрепилась стойкая инфляция, сдерживать которую Центробанк пытается монетарными методами, не влияя на ключевой источник давления — военные расходы. Повышенная ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но не ограничивает оборонные траты. С 2025 года рост концентрируется в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика фактически стагнирует. Этот перекос не исчезнет сам собой — его придется корректировать в ходе перехода.

Формально безработица находится на исторически низком уровне, но за этим показателем скрывается сложная структура занятости. Оборонный комплекс обеспечивает работу примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны в него дополнительно перешли около 600–700 тыс. работников. Предприятия ВПК предлагают заработки, с которыми гражданский сектор часто не в состоянии конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных создавать инновации, занята выпуском продукции, которая уничтожается на поле боя и не формирует долгосрочных активов.

Военный сектор при этом остается лишь частью экономики по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно оборонный комплекс стал почти единственным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что расширяющийся сектор производит продукцию, которая не создает базу для будущего гражданского развития и в буквальном смысле исчезает в процессе применения.

Одновременно массовая эмиграция ослабила наиболее мобильную, инициативную часть рабочей силы.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: в гражданских отраслях будет ощущаться нехватка квалифицированных кадров, а в сокращающемся оборонном секторе — избыток занятых. Перераспределение между этими сегментами не произойдет автоматически: квалификация рабочего оборонного завода в моногороде не трансформируется в востребованную специальность в гражданском секторе по щелчку пальцев.

Демографические проблемы тоже не являются следствием только военных лет — страна и раньше сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сжатием трудоспособной группы. Но война превратила долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление этого кризиса потребует времени, масштабных программ переобучения и продуманной региональной политики. Даже в оптимистичном сценарии последствия будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонно‑промышленного комплекса в случае прекращения активных боевых действий без смены политической модели. Военные расходы, скорее всего, уменьшатся, но не кардинально: ориентир на «поддержание готовности» при неурегулированном конфликте и росте глобальной гонки вооружений сохранит значительную милитаризацию экономики. Перемирие само по себе не устраняет структурный перекос, а лишь слегка снижает его остроту.

Уже сейчас заметны признаки сдвига к иной экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, приоритет военных задач над гражданскими, расширение контроля государства над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не отдельным указом, а через повседневную практику управления. Для бюрократии, решающей поставленные сверху задачи в условиях жесткого ресурсного дефицита, такой подход оказывается самым простым.

После накопления критической массы изменений повернуть этот стихийный переход вспять будет крайне трудно — подобно тому, как после первых советских пятилеток и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночным механизмам эпохи НЭПа.

Пока внутри страны ресурсы сжигались на войну, а рыночные институты разрушались, остальной мир успел перейти к новой логике развития. Искусственный интеллект становится когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей, возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной, а автоматизация производства делает рентабельным то, что еще десять лет назад казалось невозможным.

Это не просто набор технологических новинок, которые можно изучить по книгам. Это смена реальности, понять которую можно только через практическое участие — через эксперимент, ошибки адаптации и выработку новых интуиций. В этих процессах Россия в значительной степени не участвовала.

Отсюда следует неприятный вывод. Разрыв с передовыми странами — это не только нехватка оборудования и специалистов, восполняемая импортом и обучением. Это культурный и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже встроен в рабочие процессы, энергопереход — повседневность, а коммерческий космос — обычная инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

К моменту начала преобразований «нормальные» мировые правила игры уже изменятся. Вернуться в ситуацию начала 2000‑х невозможно не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что сама норма стала другой. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательными мерами, а структурной необходимостью: без людей, хорошо знакомых с новой реальностью изнутри, даже безупречные с точки зрения теории решения не дадут необходимого результата.

Несмотря на тяжесть сложившейся ситуации, у будущего восстановления есть определенный потенциал. Главный ресурс — не то, что появилось благодаря войне, а то, что станет возможно после её завершения и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, возвращение доступа к инвестициям и современному оборудованию, уход от искусственно высоких процентных ставок. Именно это и будет основным «мирным дивидендом».

Одновременно за годы вынужденной адаптации в экономике сложилось несколько условных точек опоры. Это не готовые ресурсы, а потенциальные возможности, которые раскроются лишь при наличии определённых институциональных условий.

1. Дефицит рабочей силы и рост стоимости труда. Война резко ускорила переход к более дорогому труду — из‑за мобилизации, эмиграции и перетока кадров в оборонный сектор. Это не приз, а жесткое принуждение к перестройке. Однако мировой опыт показывает: высокие издержки на персонал стимулируют автоматизацию и технологическое обновление. Когда наем дополнительных работников слишком дорог, бизнес вынужден повышать производительность. Этот механизм заработает только при наличии доступа к современным технологиям и оборудованию. В противном случае дорогой труд приведет не к модернизации, а к стагфляции: расходы растут, а выпуск — нет.

2. Капитал, запертый внутри страны. Санкции существенно ограничили возможности вывода средств за рубеж. В условиях реальной защиты собственности эти ресурсы могли бы стать базой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но капитал без правовых гарантий уходит в «защитные» активы — недвижимость, наличную валюту и прочие инструменты сохранения, а не развития. Вынужденная локализация станет преимуществом только тогда, когда предприниматели будут уверены, что их активы не могут быть произвольно изъяты.

3. Разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании начали искать отечественных партнеров в тех сегментах, где раньше почти все закупалось за рубежом. Появились зачатки новых производственных цепочек внутри страны, что косвенно стимулировало развитие малого и среднего бизнеса. При восстановлении конкуренции это может стать основой более разнообразной промышленной базы. Но без конкурентной среды существует риск, что новые поставщики превратятся в защищенные монополии.

4. Сдвиг в отношении к государственным инвестициям. На протяжении многих лет любые предложения о промышленной политике, инфраструктурных программах или масштабных вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в почти догматический барьер: приоритет накопления резервов над расходами. Эта установка частично защищала от откровенно расточительных проектов, но одновременно блокировала и необходимые вложения. Война разрушила этот барьер наихудшим из возможных способов, однако тем самым открылось политическое пространство для осмысленных государственных инвестиций — в инфраструктуру, технологии, подготовку кадров. При этом жизненно важно не путать государство как инвестора развития с государством, вытесняющим частную инициативу. Бюджетная стабилизация по‑прежнему необходима, но не в качестве жесткого требования первого года перехода, когда множественные обязательства делают мгновенную консолидацию разрушительной.

5. Расширение географии деловых связей. На фоне разрыва с традиционными партнерами российский бизнес — и государственный, и частный — нарастил сеть контактов в странах Центральной Азии, на Ближнем Востоке, в Юго‑Восточной Азии и Латинской Америке. Это результат не продуманной стратегии, а вынужденной адаптации. Тем не менее сложившиеся связи и опыт работы в новых юрисдикциях можно будет использовать для построения более равноправного сотрудничества, если изменится политический контекст.

Все эти элементы могут работать только в комплексе и не запускаются автоматически. У каждого из них есть «темная сторона»: высокие зарплаты без доступа к технологиям означают стагфляцию, запертый капитал без защиты прав — омертвевшие активы, локализация без конкуренции — новые монополии, активное государство без контроля — рост ренты и коррупции. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все исправит: нужно сознательно создавать условия, при которых накопленный потенциал превращается в устойчивый рост.

Политический результат экономического восстановления будет определяться не только элитами и активными меньшинствами. Ключевую роль сыграют «середняки» — домохозяйства, зависящие от стабильности цен, наличия работы и предсказуемости повседневной жизни. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к серьезным сбоям привычного порядка. Они формируют ту самую «массу повседневной легитимности», от которой зависит устойчивость любой новой системы.

Для понимания рисков переходного периода важно разобраться, кого можно считать бенефициарами нынешней военной экономики. Речь не идет о тех, кто сознательно лоббировал войну или наживался на ней напрямую. В центре внимания — более широкие социальные группы, чьи доходы и возможности в значительной мере зависят от военного цикла.

1. Семьи контрактников. Их благосостояние напрямую связано с военными выплатами и льготами. С окончанием активных боевых действий эти доходы могут быстро и заметно снизиться. По оценкам, в этой группе может быть до 5–5,5 млн человек с учетом членов семей.

2. Работники ВПК и смежных производств. Это около 3,5–4,5 млн занятых (вместе с семьями — 10–12 млн человек), чья трудовая занятость зависит от оборонного заказа. Многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть использованы в гражданских отраслях.

3. Бизнес, выигравший от ухода иностранных компаний. Владельцы и сотрудники предприятий гражданского сектора, которые заняли ниши, освободившиеся после ухода зарубежных брендов и ограничения импорта их продукции. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и сфере общепита, спрос на которые вырос на фоне внешнеполитической изоляции. Называть их «выигравшими от войны» некорректно — они решали задачу выживания в новых условиях, приобретя при этом опыт, который может оказаться важным ресурсом в период перехода.

4. Предприниматели в сфере параллельной логистики. Люди, выстраивавшие обходные цепочки поставок и помогавшие промышленности продолжать работать под санкционным давлением. Аналогии напрашиваются с 1990‑ми годами — временем челночного бизнеса и сложных бартерных схем. Тогда это была прибыльная, но рискованная деятельность в серой зоне. В более прозрачной среде подобные навыки могут быть переориентированы на развитие легальной экономики, как это частично произошло после легализации частного бизнеса в 2000‑е годы.

Точных данных о численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что совокупно, с учетом семей, речь идет как минимум о 30–35 млн человек.

Отсюда вытекает главный политэкономический риск перехода: если большинство людей воспримет этот период как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, демократизация ассоциируется не со свободой и возможностями, а с инфляцией и неопределенностью. Именно так для многих граждан запомнились 1990‑е годы, и именно тот опыт подпитывал запрос на «порядок», ставший базой для последующей консолидации власти.

Это не означает, что ради лояльности этих групп следует отказываться от реформ. Это значит, что сами реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и что разные группы «выигравших» от военной экономики имеют разные страхи и запросы, требующие различной политики.